Жена
…В тишине теплым покоем дышала ночь – словно где-то
за ширмой реальности плескался легкий, улыбчивый джаз. Шаги тонули в бархатном
уюте спальни, но жена все равно услышала их и сонно пошелестела одеялом. Вздох
– словно дохнул ветерок.
– Привет, – тихий, с хрипотцой, голос, был бледен –
слова возвращались из сонной пелены, а чувства пока еще оставались по ту
сторону.
– Привет, – он, уже не таясь, шагнул к ложу. Прилег
рядом, оперся на локоть и с улыбкой посмотрел на жену.
– Привет, – снова прошептала она, и вот они – даже
не нотки, далекие искорки нежности затлели в голосе и принялись разгораться. У
него на миг перехватило дыхание.
– Не спится?
– Ага. – Она пошевелилась, и в темноте он не увидел
– ощутил пристальный взгляд черных, с призрачной поволокой глаз. – Без тебя не
спится. Давай ко мне.
– Я тут. Засыпай.
Несколько минут они лежали молча. Тишина
обволакивала и растворяла мысли, навевала дремотную тяжесть.
– О чем ты думаешь? – вопрос, древний, как само
время. Наверное, его задавали мужьям еще пещерные жены, но он до сих пор звучит
неожиданно.
Только не сегодня. Он поморгал, прогоняя внезапную
сонливость.
– Да о всякой ерунде.
– Это о какой?
– О всякой, – смешок.
– Ну! – он не глядя видит, как она обиженно надувает
губы.
– Ну правда. Обо всем, что в мире происходит. О
катаклизмах, например.
– И что надумал?
– Да ничего хорошего. Не готовы мы к большой беде.
Вот, к примеру, случись чума – и что?
– Лечили бы. От чумы в наше время почти не умирают.
– В наше время, малыш, бактерии мутируют.
– Ученые тоже, – она тихо хихикнула, и он улыбнулся
в ответ. – Придумали бы что-нибудь.
– А если эпидемия? Как Черная смерть, только
сегодня?
– Ну ты нашел, о чем среди ночи размышлять, – она недовольно
поерзала и задумалась. – Пришлось бы открывать кучу стационаров, переводить
химзаводы на производство этиотропных препаратов, открывать донорские станции.
– Хитрая. А если бы и это не помогло? Представь,
доноров мало, а бактерия-мутант хорошо прячется, и при дезинтоксикации шесть из
десяти пациентов заражаются заново.
– Ну что ты ужасы какие-то говоришь?
– Сама спросила.
Жена засопела и притихла. Он подождал, но разговор
не продолжался.
– Ну извини, – осторожно шепнул он белому одеялу, –
хочешь, не будем говорить об этом?
– Хочу, – проворчала она, но через мгновение
дернулась. – А если палочка действует не в одиночку? Надо просто найти ее
приятелей. Или слу-ушай, – жена азартно заворочалась, сонливости в голосе как
не бывало, – а может, тут дело не в мутации? Вернее, мутацию ищут не там?
– Это как?
– Ну просто. Ты же говоришь, крупная эпидемия?
Значит, лечить будут глобально – распылят с вертолета измененный бактериофаг,
верно? И вирус бактерии должен пожрать, так?
– Допустим.
– Не допустим, а должен. А если вирус-мутант
отъестся на бактериях-мутантах и мутирует дальше? Он перестанет уничтожать
бактерии, а начнет изменять их строение. Тогда симптомы болезни будут
выглядеть, как старые, а вот лечение потребуется совсем другое.
– То есть, бороться придется и с вирусом, и с
бактерией?
– Не совсем. Главное – определить характер мутации,
остановить ее развитие и уничтожить сначала вирус, а потом уже бороться с
бактерией.
– То есть, сначала придется вылечить чумную
палочку.– Он засмеялся, но глаза оставались задумчивыми, – ну ты даешь!
– Сам ты даешь, – засмеялась и она, – мне из-за тебя
теперь всю ночь будут бактерии с вирусами сниться. Спи, милый, время позднее, –
одеяло вспенилось, и над ним фонтанчиком плеснула бледная кисть, – хватит
забивать голову всякими глупостями.
Долгое, неуверенное мгновение он медлил, но все-таки
взял ее за руку, и маленькие пальцы удобно прикорнули в худой, но широкой
ладони.
Жена засыпала, и пальцы подрагивали, истончаясь,
пока не исчезли совсем, растворились в биомассе, заполнившей ложе – большой и
округлый, увитый проводами и утыканный датчиками котел.
А он все лежал, едва дыша, и обнимал прохладный
борт, сосредоточившись на призраке прикосновения, на едва ощутимом влажном
следе ее руки.
* * *
Воздух за дверью был таким густым, что в легкие шел
туго, с хрипом. Из полумертвой вентиляционной установки тянуло гарью и тленом.
Двое лаборантов в серых халатах появились словно из ниоткуда, и старший
порывисто шагнул к оператору.
– Как всегда великолепно. Обработка данных идет полным
ходом, и даже предварительных расчетов хватит для запуска тестовых алгоритмов.
Как вы себя чувствуете?
– Как всегда. Великолепно, – слабо улыбнулся
оператор, позволяя младшему лаборанту стащить с себя утыканный датчиками
комбинезон. – Нет, правда хорошо, – кивнул он в ответ на обеспокоенный взгляд
старшего, – спина побаливает, но это на полу продуло.
– А что, – робко спросил младший, – может, лучше
сидя?
Оператор снова улыбнулся, и хотя улыбка вышла куда
ярче прежней, глаза остались неподвижными.
– Нельзя. Мы лежали. Всегда лежали.
– Извиняюсь, – пробормотал младший, глядя в пол.
– Брось.
Старший отщелкнул последний датчик и осторожно снял
с оператора шлем. Тот с облегчением потер потную бритую макушку, легонько
хлопнул обоих лаборантов по плечам и ушел в душ.
– Бедняга, – пробормотал ему вслед старший, – каждый
раз он так.
– Как? – младший отдал ему влажный комбинезон.
– Вот так. Может улыбаться, шутить, а в глазах все
равно смерть. – Оба помолчали. – Ну, потому он и лучший, что тут скажешь.
– Ага. Я таких чудес с интерпретатором еще не видел.
– он слегка приоткрыл жалюзи. Снаружи небо унылым серым маревом растекалось меж
притихшими вершинами небоскребов.
– Вот-вот. Не забудь отчет отправить… Или нет, я сам
отправлю. Да не бычься ты, – старший успокаивающе махнул рукой, – тут вопрос не
доверия, а внимания. Ты, не дай Бог, по неопытности пропустишь что, а ситуация-то
вон какая нестандартная. Глянь, что там пищит?
Младший выбил затейливую дробь на клавиатуре.
– Сводка по состоянию оператора готова.
– Ага, – буркнул старший – он сражался с
комбинезоном, который всеми силами стремился соскользнуть с вешалки. – Что с
эмофоном?
– Написано, что в норме, местами даже повышен.
– Охренеть. Нет, серьезно.
– А что ему сделается?
– Я ж говорю, зеленый ты еще. Как интерпретатор
работает, в курсе?
– А то ж, – младший напрягся, будто школьник у
доски, – эмпатическая биомасса генерирует
созданную оператором личность, которая с максимальной эффективностью и
без ключевых слов…
– Да не по учебнику. Сам- то как понимаешь?
– С трудом. Вроде как, там, в ванной, оператор
создает некую личность, и та человеческую речь очень точно переводит в машинный
код.
– А говоришь, с трудом. Почти верно. Но тут важен
сам процесс создания. Оператор должен искренне верить в реальность собеседника.
Не просто думать о ком-то, а говорить с настоящим человеком. Поэтому эмоции
важнее слов – пока он чувствует, что рядом друг, брат или, как у нашего, – жена
– пока интерпретатор работает. И чем… не знаю, живее, что ли, личность – тем
точнее перевод команд.
За стеной прерывисто шипел автоматический душ. Старший отправил шлем и комбинезон в
стерилизатор и перевел дух. Жара расчертила его лоб блестящими ручейками.
– Тут-то собака и зарылась, – он бездумно достал из
кармана мятую сигарету, покрутил ее в пальцах, опомнился и сунул обратно. – От
всех этих игрищ с воображением в башке появляются серьёзные противоречия. Мозги
перегреваются и начинают сами себя спасать – тупо отрубают эмоции. Десять,
двадцать сеансов – и все, не человек, а та же… биомасса. Вот мы и снимаем
эмофон с операторов после каждого сеанса, а как отклонения начинаются – так
все, спасибо, тройной паек, госпенсия и благодарность всего человечества.
Прощайте.
– А-а-а… А у нашего…
– В норме. Местами, вишь, даже повышен. После
двадцать седьмого сеанса! Да что там говорить, с нашим оператором вообще
нормального мало. Ну ладно, биомасса колышется – она у всех дрожит, когда
данные принимает, пусть и слабее. Но она руку! Руку отрастила, видел?
– Видел.
– Вот потому я сам отчет составлять и буду. И вот
что я тут подумал – ты тоже пиши. Отправим два, на всякий пожарный.
– Сделаю, – младший приободрился. – Слушай, а кто…
она?
– Жена, – сразу понял Первый. У него жена одной из
первых заразилась. Говорят, пока умирала, он от горя чуть с ума не сошел – и
сошел бы, если бы «БиоКом» не запустили. У них слоган был цепляющий такой:
«Поговорите с любимыми. Спасите мир». Туда после первого мора такая толпа
ломанулась, что охрана не справлялась, только все зря. Они думали, им там
ожившие воспоминания приведут, а когда их к ложу подводили – ломались. Почти
все уходили.
– Ну все равно ж операторы нашлись.
– Конечно, нашлись. Пара десятков на весь мир,
причем пятеро, говорят, из каких-то диких джунглей. Мол, у них там чувственное
восприятие какое-то особо яркое.
– Наш-то, вроде, совсем наш.
– Говорю ж тебе, наш – вообще уникум. Лучший. Ему,
чтобы настроиться на биоком, всего-то и нужно, чтобы было темно и тепло. Как в
ту ночь.
…Теплую, безветренную ночь накануне чумы.
