уДачное

Пару раз съездил на дачу. Пока сначала Аленка, а потом с ней и теща собирали ягоду и приближались к понятию "соль земли" путем орошения почвы собственным потом, я открывал блокнот и начинал писать. И обратил внимание, что текст идет как-то легко, будто и не прекращал почти на год. То есть, я уже давно написал первую страницу продолжения Архипелага, но дальше дело не шло вообще. А тут поди ж ты. Спасибо заметкам в Evernote, сюжет представляется довольно сносно.

Ну и, опять же, дача и покой. Хотя с покоем не все гладко, пару раз пришлось взяться за серп и помочь дамам расчистить подходы к кустам, но это было даже к лучшему. Потому что на второй приезд я вдруг переключился и написал начало "Бесихи". Теперь вот штудирую материалы по крепостному праву, помещикам и т.п.

А, недавно начал читать "Мертвые души". Как же хорошо, что не стал принудительно читать их в школе. То есть, оценки были бы лучше, но того удовольствия, что получаю от гоголевского словоблудия сейчас, тогда бы ни за что не получилось. Вот уж где выражение "просто песня!" подходит идеально. Николай Васильевич прекрасен.

И удивительно ли, что именно он дает мне наибольший заряд вдохновения для ужастика из жизни русской глубинки 19 века? :)

Как-то я уже выкладывал отрывок, ставший одним из столпов в основании рассказа, и вот теперь он, наконец, получил не продолжение, но полноценное начало. Привожу как есть, без редактуры, с минимальной корректурой, на горячую из блокнота с добавлением упомянутого отрывка:

...Комар попался сугубо злобный и прековарно грызанул Алешеньку за пузо. Да так исхитрился, что малец ничего не замечал, пока под рубахой не вспух до злости чесучий пузырь. Зазудело, аж самую душу Алешеньки продернуло судорогой, и всю дорогу, пока стадо в коровьей своей беззаботности не торопилось домой, он драл под рубахой брюхо и ругался не вежливее беспутного косаря Федула.

Помещики на минутку приклеились к нему взглядами.

– А что это он, Лев Сергеич, там ругается? Никак не услышать, – промурлыкал тот из них, что и был, и казался помоложе, лет эдак тридцати с каким-то недостойным исчисления хвостиком. Глаза его, тронутые блаженной поволокой, которая всегда наползает, едва владелец глаз сытно поест или достойно отдохнет, влажно блеснули вслед бредшему на закат стаду.

Собеседник его, мужчина основательный и вальяжный, с расслабленными щеками, но глазами, напротив, цепкими и холодными, приложил к не до смешного оттопыренному уху подогнутую чашечкой ладонь.

– Чу, комаров дурным словом поминает, – улыбнулся он, и крупные губы под густым сизым ельником усов потянулись в стороны, подтопив лед во взгляде. – А вот, кстати, Иван Палыч, мыслишка мне надысь пришла, и все я ее с тех пор думаю. И так поверну, и эдак – а все выходит, что верная мыслишка.

– Извольте-с, извольте-с, – оживился, не медля, моложавый барин, – теперь уж не томите.

– Да вот мыслится мне, Иван Палыч, что комары – это, прости Господи, черти и есть.

– Да как же так?


– А вот так! Подумайте и вы. Вот вас в церкви кусали когда-нибудь?


– Ох ты ж, какой вопросец мудреный. Поди тут упомни! А только ж что-то и не припоминается мне такого.

– Вот и оно-то, что не припоминается. И мне не припомнилось, сколько не старался. Потому что не бывает такого. Тут, поди, один во всей хоромине ложишься, так, почитай, минуты не прошло - от он, зазвенел стервец. А тут хоть полон храм народу набьется - и хоть бы кто хлопнул. То ж я и говорю, ладана они боятся, потому что черти и есть.


– Ох и горазды вы, Лев Сергеич, шутки шутить.


– Да какие уж тут, братец мой, шутки! Вы проверьте, возьмите вот и проверьте!

На то Ивану Павловичу нечего было ответить, и он дал себе зарок в ближайшее же воскресенье непременно прислушаться, не заноет ли где в храме подлое комарье. И до того озадаченным было выражение его лица, что Лев Сергеевич еще шире растопорщил ухмылкой усы. 

С любимыми не расставайтесь

Двенадцатая глава – одна из моих любимых. В ней впервые пришлось написать длиннющий и полноценный диалог, по-настоящему переводящий сюжет в детективное русло – Брокк всерьез берется за расследование и идет к первому информатору.

Удовольствие, было двойное, сложность – тоже. Первая порция была получена тогда, в начале работы, когда глава была наспех написана впервые. А вторая – сейчас – когда я на одном дыхании привел ее в соответствие уже с новыми своими стандартами качества и постарался разбавить голословие атмосферностью. Новая версия меня определенно порадовала. Главное, что добавилась некоторая индивидуальнсть в манеру речи Гейнцеля Ройма -- истеричность, холеричность, и при этом цепкий ум и изворотливость. А прежде, по-моему, создавалось ощущение, будто беседуют два Брокка :)

ГЛАВА 12,

в которой я, наконец-то, приступаю непосредственно к делу

Настроение скорчилось и умерло. Дикая и очень уж неожиданная выходка маленького доктора совершенно выбила меня из колеи. Половинчик, симпатизирующий Хаосу – такая же чепуха, как… не знаю даже… как поклоняющийся тому же Хаосу орк! Каждый Вторичный ненавидит Изменчивость всей душой, в потаенных углах которой навеки затаилась память тела, извращенного дыханием Бесформенного. Да на всем свете не сыскать храмовых прихожан ревностнее Вторичных. Их вера напоминает судорожный рывок, они отчаянно верят, что Творец впрямь избрал их для искупления греха, едва не погубившего весь мир. Само собой, они благодарят провидение за то, что, изменившись, не остались одни. Орки, половинчики, эггры, хоблинги слились в племена и постепенно стали пусть немногочисленными, но цельными народами. Мир, пусть и не сразу, признал их самостоятельными видами и позволил жить среди Первых. А ведь могло быть иначе, и живой тому пример постоянно маячит перед глазами. Тронутые и Измененные. Уникальные существа, уродливые или в чем-то даже красивые, но всегда чужие. Тающие нити Хаоса, – останки паутины, однажды опутавшей реальность, – одних задели мельком, других изуродовали так, что от них отказались родные матери. Жуткие уроды и диковинные калеки. Вынужденные зарабатывать на жизнь там, где их уродство не вызовет крики ужаса или слова ложного сочувствия. Вторичные понимают, что, по сути, они одной природы с Тронутыми. И стараются всячески отречься от родства, выставляя на показ свою сплоченность и преданность Порядку. Они громко высмеивают уродов или лицемерно им соболезнуют, лишь бы не попасть в подозрительный прищур первородного мира. Но уродам не нужно ни сочувствие, ни, тем паче, насмешки – они хотят, чтобы их признали равными. А этого не будет. Потому что всегда есть те, кто не уверен в собственной полноценности, и потому непременно пытается доказать ее окружающим. Тронутые – очень удобный для этого материал.

Полуночная глава с мясом

Ненавижу эту главу. На полном серьезе. Во-первых, мне до жути жалко ее героиню, а во-вторых -- чистый мясной splatter-horror я никогда особенно не любил. Но, к моему глубочайшему сожалению, выкинуть этот текст из романа никак не получится. Он нужен по многим причинам. И добавить штрихов Вимсбергу, и еще раз показать, насколько страшен Хаос, и начать историю одного из ключевых отрицательных персонажей, и немножко шире показать Рыбацкий квартал, и многое другое. Глава функциональная, но мерзкая.
Писать ее было противно. Редактировать сейчас -- еще противнее. Особенно мешало установленное самим собой правило -- случайные невинные жертвы (а Росцетта -- это по-настоящему случайная жертва, которой могло и не быть) не должны оставаться статистами. Каждая жизнь, все-таки, нечто бесценное, и разбрасываться ими в угоду сюжету просто так -- преступно.
Но получилось тяжело. По крайней мере, для меня.

ГЛАВА 9,

в которой все печально от начала и до конца

 Это – Рыбацкий квартал Вимсберга. Спутанная и замшелая сеть переулков, что так и не доросли до полноценных улиц. Здесь всегда сумерки, даже если в небе ярко светит солнце. Все дело в особом настроении, пропитавшем окрестности – дома, одушевленных и даже грязь, которой обильно покрыто все зримое пространство. С грязью сожительствует запах. Уникальный аромат, который с полным правом можно назвать визитной карточкой Рыбацкого квартала. Причудливая смесь дохлой и живой рыбы, дешевой выпивки, злобы, боли и страха способна лишить обоняния самый нечуткий нос. Местные жители ни за что не признаются, но они всегда чего-то боятся. Многим страшно показаться слабыми. Слабые не выживают. Клоака Морской Столицы переполнена отбросами общества, и за каждым углом здесь поигрывает ножом жестокий естественный отбор.

На смерть священника

Не нужно в творческом блоге особо распространяться о делах житейских, так что причину долгого отсутствия могу смело означить тремя буквами -- ДТП. С сопутствующими аварии проблемами времени становится так мало, что как-то и не успеваешь посвящать себя литературным изысканиям. Однако же успеваю. Пишу, корректирую -- а вот на блог минутку выделить и впрямь некогда. Но исправляюсь, благо есть серьезный повод -- полностью переписана пятая глава, которая в плане сюжета практически ничего не решает, но очень важна лично для меня и для читателя, хотя последний вряд ли поймет это сразу. Дело в том, что именно в пятой главе -- на всем ее протяжении, а не только в первой трети, как может показаться -- фактически раскрывается вся суть мироустройства Архипелага. Так как в силу своей оторванности от общего сюжета спойлеров в ней нет, публикую главу целиком. Кстати, у меня новый ноутбук. Так уж получилось, что Гном, едва дотерпев, пока я закончу писать про смерть отца Жосара, самым беспардонным образом испортил старый. Какой метод порчи ноутбуков у кошек самый распространенный, думаю, все поймут. К несчастному Acer'у сейчас и подойти-то тяжко -- аж глаза щипет, хотя прошла уже неделя. Зато отец отдал свой старый HP, который оказался вдвое лучше по параметрам, но теоретически у него дохлый аккумулятор... Вот только практикой теория пока не подтверждается. А тем временем отец Павел прочел-таки текст -- я не мог написать про смерть вымышленного священника и не посоветоваться со священником реальным :D -- и вынес короткий, но четкий вердикт:

И по такому случаю я успокоился окончательно и перешел к шестой главе. А вас оставляю с пятой.

Мозговой штурм

Ну вот, все герои собрались вместе. Будь я безумным ученым, сказал бы, что проект переходит в финальную стадию, но, к сожалению, безумный ученый уже есть, он в романе и был главу назад. Во избежание спойлеров, конечно же, часть глав не привожу. Пусть этот блог и читает мало народу, портить интригу даже одному из них мне не хочется :D
Ах, да. В этой главе всех -- в том числе и героев -- ждет небольшой сюрприз. Ну правда, совсем небольшой.

ГЛАВА 39,

в которой собирается изрядная толпа народу,
но решение принимается единогласно

– Что у вас тут происходит?!

Я будто вновь погрузился в обугленную утробу посольства. Куда ни глянь, повсюду виднелись пятна копоти – на беспорядочно надорванных обоях, потолке, грубой мебели... да что там говорить, черные разводы украшали даже каждую стекляшку в груде алхимической посуды, что нелепой пирамидой громоздилась на низком столике. Колбочки, трубочки, огоньки спиртовок заполняли промежутки между выпуклыми боками огромных прозрачных штуковин, названия которым я не просто не знал, но не мог и придумать. На полу виднелось несколько пятен, которые совершенно точно были следами от взрывов.

– У нас тут, – незнакомая орчанка сурово отразила тусклую лампочку стеклами огромных очков, – эксперимент. А вам какое дело, и кто вы такие?

– А! Детектив! – цвергольд вынырнул из плотного дымного облака, и кусок его лица, свободный от еще больших очкоы, располовинила широченная улыбка. – Мы тут все поняли и кое-что тебе нарыли. А кто это с тобой?

– Мой наниматель, господин Хидейк, – представить молчаливого телохранителя мне и в голову не пришло, – а где Лемора? И кто, простите, вы?

– Я – Ларра, – орчанка строго, как-то не по-женски кивнула, легким подрагиванием колен намекнув на книксен, и отвернулась.

– Ларра, детектив, – тот самый ум, которого два – лучше, – лихо завернул Карл, – она из Союза и любезно согласилась нам помочь.

Я беспомощно оглянулся. Хидейк, похоже, был совершенно счастлив. Но хотя глаза его порывались округлиться от восхищения, альв изо всех сил удерживал на губах улыбку, а на лице – галантную доброжелательность. Зрелище было презабавное, но борьба длилась недолго – истинные чувства взяли верх.

– Позвольте, – воскликнул он, – из того самого Союза? Для меня огромная честь...

– На этом и остановимся, господин, – Ларра одними губами изобразила сухую улыбку, – Союз никого волновать не должен. Я помогу вам вернуть принца, а вы мне – поймать вора. Потом наши дороги разойдутся.

Затемненные стекла очков скрывали глаза орчанки. Мое воображение рисовало их холодными и отрешенными.

– Дядька Карл, я принесла... ой!

Можно было не оборачиваться.

– Привет, Лемора. Познакомься с господином Хидейком...

– Всецело рад встрече, мистрисса... Что с вами?

Я покосился в их сторону. Альвини, одетая, как и в прошлую нашу встречу, лишь в черное обтягивающее трико, застыла перед моим клиентом, как вкопанная. Ее щеки стремительно бурели.

– Я... простите! – пискнула девчонка и молнией унеслась в соседнюю комнату.

Ларра хмыкнула и, сдвинув очки на лоб, отправилась за ней.

– Эй, погоди. Сейчас подберем тебе что-нибудь... женское. Ох уж эти благородные...

– О! – Благородного Хидейка, похоже, вид девушки в штанах не удивил, но заметно покоробил. Но тень гримасы отвращения на его губах испарилась, не успев проявиться. Вежливо игнорируя жаркий леморин шепот, бормотание орчанки и пощелкивание сумочных замков из-за двери, альв обратил все внимание на Карла.

– Очень рад знакомству с выдающимся алхимиком, мастер...

– Райнхольм. Но вы уж зовите меня Карлом, господин Хидейк, так оно быстрее будет. Раз уж вы, извиняюсь за прямоту, решили сунуть нос в сам процесс, то, я так понимаю, пробудете с нами долее пары оборотов?

– Нет-нет-нет, – немало удивил нас обоих альв, – честно говоря, я никак не ожидал застать здесь столь оживленное действо, так что, как полный профан в алхимии, пожалуй, откланяюсь.

– Хм! Ну, с алхимией, как раз, все, – мясистая пятерня цвергольда крабом пробежала по его затылку, – мы выяснили все, что хотели и могли. Так что, как ни крути, а лишние головы как раз лишними не будут, звиняйте за каламбур. Тем более, что вы, как я понял, командуете всем этим парадом, – он указал в мою сторону подбородком.

– Это существенно меняет дело, – с неподдельным облегчением вздохнул Хидейк, – если никакой алхимии не будет, я с удовольствием поучаствую в гонке идей. И позвольте поблагодарить вас за разрешение...

– Ай, оставьте, – недовольно сморщился Карл, – я же сказал, что лишняя голова всегда пригодится. И давайте без этих ваших этикетов...

Он оборвался на полуслове, когда из соседней комнаты, все еще бурая, как спелый каштан, вышла Лемора. Рабочий костюм воровки то ли сменила, то ли прикрыла длинная юбка удивительно невыразительного сизого цвета, подол которой тихонько заметал следы девчонки на грязном полу. Сверху юбку дополняли не более яркая блуза и скромный поясок. Непослушные волосы альвини были коротковаты для полноценного пучка, но чья-то решительная рука умудрилась стянуть дерзкие космы в некое его подобие. Две рыжие пряди, не выдержав издевательств, выпали наружу и теперь пугливо льнули к скулам.

– Лемора, к вашим услугам! – срываясь на шепот, пробормотала она, неумело приседая в стремительном книксене.

– Рад знакомству, мистрисса Лемора, – вежливо улыбнулся альв, – и, право слово, я тронут таким уважением к этикету.

Пока полукровка решала, провалиться ли ей сквозь землю или просто упасть в обморок, он отвернулся, кашлянул и вернулся к разговору:

– Думаю, Карл, я с превеликим удовольствием устрою с вами гонку идей. Нам с мастером Брокком тоже удалось кое-что узнать, так что, думаю, давайте-ка для начала поведаем друг другу о минувшем дне.

Времени на рассказы ушло немного – все говорили быстро и по-существу. Карл, с несвойственной ему сдержанностью, коротко сообщил, что некий альв-альбинос покупал у Союза взрывчатку, да всех обманул. Ларра не преминула заверить, что если мы поможем найти негодяя, то взамен можем рассчитывать на ее всесторонню помощь в деле и благодарность Союза...

– Позвольте, – оживился Хидейк, – я всецело признателен Союзу за неоценимую помощь в виде вас, но нельзя ли пояснить, что понимается под его благодарностью?

– Я скажу вам «спасибо» от лица всех Вольных алхимиков, – строго и немного удивленно посмотрела на него орчанка.

...пусть и не подкрепленную материально.

– Так, Карл, а что ты говорил про телохранителя? – я силой увел собеседников с меркантильной дорожки.

– Это не я, это Ларра. То есть, говорил я, но видела она. И, кстати, это ящер, так что у нас проблемы.

– Так точно, – кивнула орчанка, – в ту ночь, когда пропал порох, я возвращалась на корабль и видела его карету. Возница был в плаще, но капюшон раздуло ветром, так что я видела лицо. Это совершенно точно был ящер.

– Это не телохранитель.

Тихий шепот, прошелестевший по комнате, был подобен прикосновению ветра к палой осенней листве.

– Что? – сбился с толку я, – кто это сказал?

– Это с-сказал я, – также негромко прошипел... Шаас! Ящер, которого я доселе воспринимал немногим важнее, чем письменный стол Хидейка, внезапно оказался говорящим. Хотя что значит «оказался»... Конечно, ящеры умеют говорить, просто... я никогда не думал...

– Телохранитель не сядет на козлы. В карете он всегда рядом с хозяином. Ты видела дехс-са.

– Дех-кого? – изумилась Ларра.

Тонкий гибкий язык стремительно пробежался по выпуклым глазам рептилии. Жесткая кожа на челюсти задергалась, обнажая острые зубы, собралась тугим узлом меж прорезей ноздрей, и ящер с натугой вытолкнул непривычное слово.

– Вы-род-ка. Они уходят и не возвращаются.

– То есть, он Тронутый?! – у Хидейка тоже округлились глаза, – такое бывает?

– Да. – Коротко ответил ящер.

– И вы тоже высылаете их сюда, в Вимсберг? – голос Карла был спокоен, но кулаки сжались так, что побелели костяшки, – если кто-то из ваших меняется, вы его прогоняете?

– Они уходят, – повторил Шаас и отвернулся. Цвергольд скрипнул зубами.

– То есть, – Хидейк был само внимание, – этот, прошу прощения, выродок – не боец? Мы можем надеяться на победу?

– Сколько он учился, пока не потерял себя? – ящер пожал плечами.

– Вот значит, как вы это... – заорал было Карл, но Ларра цыкнула, и разозленный Тронутый умолк.

– Я понял, – улыбнулся альв, словно ничего не произошло, – в таком случае мне совершенно точно придется отправиться с вами.

Если нужно узнать, что чувствует рептилия, то ее морда вам не поможет. Так что выражение крайней досады, гаснущей искоркой утонувшее в глазах Шааса, мне наверняка просто привиделось.

Воцарилось неловкое молчание, и им немедленно воспользовалась Лемора, которая, краснея и упорно глядя в пол, подтвердила, что Астан и его приближенные до сих пор не вернулись. Никто из ее компаньонов ничего о них не слышал.

– Волнуются наши. Если дальше так пойдет, как бы кто глупостей не натворил. Хорошо еще большие не узнают, что б тут началось...

Воровка поежилась. Наверное, представила, что будет, если взрослые, матерые бандиты прознают о проблемах малолеток. Я был уверен, что молодняк просто заберут под крыло, да прижмут к ногтю, так что ничего страшного не случится. Но девочку-подростка, которая видела в сверстниках семью, а во взрослых – источник бед и заработка, подобный исход и впрямь не мог обрадовать.

Завершил разговор наш с Хидейком краткий пересказ загадочной истории пропавшего мастера Гаэля.

– ...Таким образом, – поерзал на шатком стуле я, – единственный одушевленный, который мог бы что-то знать, без вести пропал.

– Еще он мог бы что-то взорвать, – задумчиво ввернул Карл. – Как выглядел этот расторопный юноша? Уж не альбинос ли он? Или, – он с легкой ехидцей зыркнул на орчанку, – хотя бы блондин?

– Альбинос – старик, – возразила Ларра, – к тому же, он совершенно точно альв.

– Но мальчишка мог на него работать, – пробормотал Хидейк.

– А как быть с уверенностью мастера Зура? – покосился на него я.

– Мастер Зур – добрейшая душа, он склонен видеть в окружающих только хорошее. Конечно, провести его весьма затруднительно, как и любого опытного торгаша, но тот, кто спланировал нечто подобное, должен был очень серьезно подготовиться.

– То есть?

– То есть мальчонка, если он был исполнителем, и должен был вызывать подобные чувства у Листага, Артамаля и всех, кто мог его в чем-то заподозрить. Удобнее всего спрятать змею под самым носом жертвы.

Мы замолчали. Лишь изредка тишину надламывало тихое кряхтение Карла, чей мощный разум, подобно могучей машине, не мог работать бесшумно. Лемора сидела тише мыши, бросая на нас взгляды равно робкие и скучающие.

Пару сегментов спустя, покашляв для пущей значимости, цвергольд вышел на середину комнаты и, стряхнув рукава с запястий движением опытного дирижера, заявил:

– Ну что ж, а теперь начнем гонку идей. Пойдем, так сказать, сверху вниз. Господин Хидейк?

– Мое предложение, – энергично подхватил альв, – наведаться к мастеру Гаэлю и поговорить с его супругой. Думаю, у меня получится, не бередя раны бедной женщины, узнать о судьбе пропавшего.

Карл скривил губы в непонятной гримасе, подержал их в таком виде пару мгновений и расплел.

– Детектив?

– Хм... – я был немного обескуражен, ибо собирался предложить то же самое, – в конце концов...

– И я, – перебила Ларра, – думала о том же. Да бросьте вы, давайте начистоту – выбор у нас невелик. Кроме этого беглеца нет ни единой зацепки.

Я вспомнил о спившемся профессоре Университета, но промолчал. У бедняги сейчас были собеседники, куда более искушенные в мастерстве допроса.

– Хаосом его... Я ведь и сам о том же думал, – растерянно буркнул цвергольд, – поразительное единодушие. Ну тогда не вижу причин нам и дальше тут торчать. Двинули!

Лемора, спросить которую, похоже, забыли, облегченно выдохнула.

– Ах, да! – Карл резко остановился и сунул руку за пазуху, – детектив! Я тут поколдовал малец... – он извлек из-под рубахи и сунул мне сверток коричневой оберточной бумаги.

– Это... – я немедленно зашуршал ей, пробираясь к содержимому, – это же!..

Кинжал выглядел, как новенький. Клинок крепко держался в рукояти, а кнопка упруго торчала из гарды.

– Будет работать лучше прежнего, – алхимик отобрал у меня оружие, – смотри, кнопку нажимаешь – лезвие полетит. Потом вот это колесико до щелчка крутанешь – назад вернется. Понял?

– Да. Не очень понял, как...

– Да неважно, – отмахнулся цвергольд, – некогда трындеть, детектив, давай-ка в темпе.

Он и орчанка быстро собрали громоздкий ларрин ранец.

Лемора, пылая лицом и шеей, что-то прошептала союзнице на ухо и, получив утвердительный кивок, метнулась в дальнюю комнату. Мгновение спустя она выскочила обратно и не менее стремительно пихнула в ранец ком черного тряпья.

Я покачал головой и постарался ничего не заметить.

– Поторопимся, друзья, – Хидейк уже стоял у выхода, – нам еще предстоит найти извозчика.

Мизантропия Брокка

Что ж, помнится, я как-то давно, еще на стадии ручного написания выкладывал отрывок, где Брокк вспоминает о своем знакомстве с любовными романами. Сегодня у меня дело дошло до соответствующей главы, я переписал из тетрадки события. последовавшие за этими воспоминаниями и вдруг понял -- у детектива, все-таки, весьма сложные отношения с окружающими :). Даже в мыслях. 

– Брокк? – выудил меня из омута воспоминаний голос Хидейка, – да слушаете ли вы?

– Виноват, задумался, – слегка сконфузился я. – Нервы, понимаете ли, душа не на месте.

– Заметно, – осклабился альв, – вы очень убедительно кивнули на вопрос о наших дальнейших планах. Кому-то этот ответ показался бы исчерпывающим, но у меня слишком пытливая натура. Поэтому рискну переспросить: так каковы наши дальнейшие планы?

Я скорбно поджал губы – печаль из прошлого, эхом отозвавшаяся на жуткую историю Зура, никак не хотела уходить, и сарказм альва показался ужасно обидным. Но в то же время он отрезвил и растолкал слегка затуманенные мысли – действительно, самое время было решить, что делать дальше. Я попытался сосредоточиться, но внезапно все разрешилось само собой.

– Ага! – воскликнул я и ткнул пальцем в табличку на ближайшем доме, – это же Десять фонарей! Отсюда рукой подать до Актерского переулка!

– И что с того?.. – поднял бровь Хидейк.

– Я, пожалуй, навещу своего... напарника, – слово никак не хотело прилепляться к Карлу, но другого почему-то не нашлось.

– О, вы работаете с помощником, – поразился Хидейк, – никогда бы не подумал.

На всякий случай я смерил нанимателя подозрительным взглядом, но не уловил и намека на иронию.

– Использую все доступные средства, – ответ вышел достойным, но вымученным.

– Я пойду с вами, – заявил Хидейк, почти не задумываясь.

– То есть как это – со мной?

– Вот так. Послушайте, – быстро заговорил альв, напористо глядя мне в глаза, – время для нас нынче опаснее даже похитителей принца. Давайте не будем с ним спорить и задействуем, как вы изволили выразиться, все доступные средства! Я могу быть полезен вам, мастер Брокк, не меньше, чем вы полезны мне, а так как вы работаете на меня, от сотрудничества выиграем мы оба.

– Но вы... ваше здоровье! – захватал я ртом воздух, но Хидейк лишь отмахнулся.

– Поверьте, друг мой, я и без магии кое на что гожусь, а уж с Шаасом за спиной становлюсь просто незаменимым членом экипажа.

– Хидейк, поймите меня правильно...

– ...Прошу прощения, что перебиваю, но, как я уже говорил, время нам далеко не друг. Да, я вас понимаю, и подозреваю, что правильно. Обещаю, что всецело положусь на ваш опыт, и последнее слово всегда будет за вами. Что скажете?

– Но с чего вдруг вы решили...

– Мне ужасно скучно, – в обезоруживающей откровенностью улыбнулся альв, –  Я три дня провалялся прикованным к постели, и мне очень, очень не хватает сильных чувств.

– Попробуйте любовные романы, – вырвалось у меня, но он лишь ухмыльнулся, оценив шутку недостаточно высоко. И это, в сущности, было справедливо.

Ловить экипаж мы не стали, – так далеко от центра в столь поздний час поиски могли затянуться до утра, – и отправились в Актерский пешком. Альв, истощившись в споре, сохранял задумчивое молчание, а о присутствии ящера я то и дело забывал, – телохранитель прекрасно умел растворяться в вечернем сумраке. Тишина пришлась весьма кстати – до встречи с карликом и его подружкой оставалось совсем немного, и нужно было решить, как представить им Хидейка.

Может, отбросить ненужные витийства? «Позвольте представить вам Хидейка, нашего нанимателя...» Момент, а с какого перепугу он стал нашим? Альв нанимал только меня. «Это – Хидейк, мой клиент, прошу любить и жаловать». Глупости – мы с Карлом и Леморой совсем не друзья, такая просьба будет выглядеть нагло или нелепо. Ну что ж, пусть будет «Карл, Лемора, это Хидейк, мой наниматель. Хидейк, это Карл и Лемора, мои...» Мысль снова споткнулась. Записать в напарники еще и нахальную взрывоопасную Тронутую, ради которой, к тому же, мне пришлось пойти на преступление, было выше моих моих сил. «Помощники», вспомнил я меткое словечко Хидейка. Пусть будут помощниками. Я вынырнул из раздумий и немедленно уткнулся взглядом в резную вывеску с изображением рваного полукруга. Ничего более похожего на выеденное яйцо окрест не наблюдалось, и я, пожав плечами, взялся за ручку двери.

Тетрадь закончилась - да здравствует тетрадь!

 Ну что ж, первая из четырех тетрадей закончилась, растянувшись всего на три, хотя и довольно крупных, главы. Вторая, к некоторому моему ужасу, оказалась не сильно лучше. Не то чтобы в ней было столько же тезисно записанных фрагментов, но здесь полностью нарушен ход событий! Вторую тетрадь я начинал, кажется, в каком-то довольно сумбурном настроении, поэтому она изобилует врезками, предназначенными для текстов в конце третьей - начале четвертой тетрадей, которых на момент написания этих отрывков не существовало даже в проекте. Пора заводить пробковую доску. А пока что беглый осмотр остальных тетрадей показал, что часть этих идей была впоследствии применена, часть ждет своего часа... И во избежание накладок я все-таки решил повырезать часть "запасов на будущее" и разложить по оставшимся тетрадям в хронологическом порядке.

Но, как бы то ни было, чуть позже, чем тетрадь, закончилась и очередная глава. Выкладываю целиком, но сразу после написания, то есть, даже без предварительных правок. Так что да простит мне читатель некоторые неровности повествования, в финальной версии их не бу... будет меньше :). Фишка этой главы в том, что она практически неинформативна, в ней не открывается никаких тайн и Хидейк, в общем-то, не получает сведений, за которыми пришел (о чем он расскажет Брокку на следующий день). Но здесь мне хотелось показать эдакий типичный дружеский разговор двух молодых аристократов, которых типичными никак не назовешь.Как всегда, ради атмосферы пришлось как следует ознакомиться с несколькими справочными материалами, и в конце концов кое-какие детали антуража и этикета я позаимствовал у английских джентльменов викторианской (естественно) эпохи. Кажется, все получилось.

ГЛАВА 35,

в которой читатель присутствует при разговоре,

случившемся накануне

Путь был недолог, но Хидейк, решимость которого была куда сильнее изможденного тела, успел насчитать лишь десяток мерных покачиваний кареты, прежде чем сон исподтишка обволок его и утащил на окраины мира грез. Там, в слепяще-едких клубах серого дыма, альв брел по бесконечной дороге среди невидимых деревьев, а где-то в ветвях змеился кошмар с лицом недавнего убийцы. Из пустых глаза мертвеца сочился мутный туман, а ввалившийся рот раздирали беззвучные проклятия. Больше всего на свете Хидейку хотелось опустить голову, но он понимал, как понимают лишь спящие, что шея не послушается. Ничто не ждало впереди, и ничто не могло его спасти.

В поединке сна и вдохновения

Ночь глазами писателя

Вдохновение текло рекой и затапливало меня, а на утро я, получивший полную ставку и вникающий в новые служебные обязанности, сонно тащился на работу. Финал был под стать процессу - в два часа ночи я вдруг понял, что если не лягу спать - просплю преступно мало, а если лягу - окончание главы затянется еще на несколько дней. И сидел целый час ради одной страницы. Кстати, о страницах - по-моему, 34 глава - самая длинная в данный момент во всем романе :) Привожу ее целиком, благо, она не является крупным спойлером да и вообще, по сути своей она, скорее, заплатка для маленьких сюжетных кусочков, которые без нее зияли бы дырами. Но для особо щепетильных, буде таковые найдутся среди немногочисленных гостей, опущу занавеску. Прозрачную - кто хочет, подглядит :)

Долгая дорога к знаниям

На сей раз карту с планом поездки
должно быть видно всегда.

Да... Сложна ты, первая тетрадь, ой, сложна. Все, что написано во фрагменте ниже, -- это две трети того, что (и это только пока что) пришлось сотворить в начале тридцать тре... ой. четвертой, четвертой! главы, чтобы, наконец, добраться до написанного в тетради. Текст не обработан (и потому хорошо видно, что писался он далеко заполночь), но признаюсь честно -- я специально немного затянул описание поездки Брокка от дома Хидейка до ВМУ, чтобы еще чуть-чуть детальнее нарисовать читателю декорации, в которых происходит действие романа. Так что длина его после редактуры не изменится. Три улицы Вимсберга и бесплодные попытки поразмыслить... Где-то в процессе я понял, как будет называться глава:

ГЛАВА 34,

в которой я долго еду в Университет

и все время жалею об этом

Но ведь действительно так. Конечно, Брокк жалеет не вслух, но ему, как и мне, не нравится происходящее. Но если я хотя бы мог использовать эту дурацкую главу, чтобы лучше описать Архипелаг в целом и Вимсберг в частности, то у бедяги-детектива есть лишь одна возможность уйти от скуки, которой он ближе к концу фрагмента все-таки воспользуется. А читатель

Взъерошенное спросонья небо ворочалось наверху, являя в просвете между крышами то косматую тучу, то случайную улыбку солнечного луча. Я прижимался лбом к оконному стеклу и, позволив взгляду свободно гулять по чужим балконам, думал, что поездка будет не из приятных. Что бы там ни говорила озабоченная благополучием подопечных Карина, мысль о падком на Тронутых подростков профессоре вызывала у меня лишь омерзение. Я представления не имел, как начать разговор и испытывал определенные опасения по поводу его окончания.

Спокойная тишина Восточного простенка мало-помалу наливалась шумом толпы – повозка приближалась к проспекту Надежды. Сверкнул, слепя, солнечный луч, запутавшийся прутьях балконной решетки, и пока я отчаянно моргал, рокот булыжников под колесами сменился ровным шорохом брусчатки. Ресницы быстро справились со слезами, которые тут же сменились мельтешением уличной жизни. Рабочее утро было в самом разгаре, но горожане, торопясь урвать кусочек радости от редкого солнечного дня, находили множество причин для выхода на улицы. Четыре девчонки-ткачихи, оживленно болтая, чересчур внимательно смотрели на просвет совершенно новый кусок тонкого белого сукна. Городовой в коричневом мундире привалился к газетному киоску и блаженно щурился из-под козырька фуражки. Его пальцы, которым в кои-то веки было тепло и сухо, лениво перебирали красные кисти на эфесе сабли. Даже студенты, сгрудившиеся у раскидистого каштана и пускавшие по кругу мутную бутыль, разрывались между страхом разоблачения и желанием в полной мере использовать неожиданный дар природы.

Я еще раз как следует проморгался, прогоняя из глаз остатки светлых пятен, и полистал блокнот. Интересно, почему Молтбафф перестал навещать цирк? В избавление от порока я не верил. В Вимсберге такого не бывает. Если только что-то не изменило жизнь профессора, не перевернуло ее с головы на ноги... Но версия с бегством старика казалась мне сильнее. Кто знает, сколько еще необычных страстей владело его душой? А сколько могло навлечь на его голову такую беду, что пришлось бежать из города? Начни я считать, дорога до Университета изрядно бы укоротилась. Вот только тратить время на бесполезный плач по нравам не хотелось.

Колеса вновь мелко затряслись, запрыгали по булыжникам. Камни для брусчатки были дороги. Некогда Ратуша предоставила гостям города выбор – платить налог на въезд монетой, или же камнями для городских мостовых. Не знаю, рассчитывали ли они на такую прибыль, но дороги от нового закона выиграли куда больше, чем казна.

Через боковые окна я видел лишь заскользившие вдоль повозки стены домов. По моим расчетам мы въехали в один из Гостиничных переулков. Местные кварталы, где строилось большинство приличных городских гостиниц, за две сотни лет пропустили через свои недра несметное количество приезжих богатеев. Но близость Университета сыграла свою роль – уютные скверы и тихие дворики облюбовала юная городская интеллигенция. Полицейское управление уже не первый год собиралось увеличить число городовых в переулках, но всякий раз отступало. Студенты любили пошуметь, но в целом были народом совершенно безобидным.

Разговор с профессором Молтбаффом не клеился задолго до своего начала. В висках возникла и покатилась по черепу боль. Я раздраженно мотнул головой, но тщетно – ни новых мыслей, ни облегчения. Тягучий свист за окном резко превратил мои страдания в настоящую пытку. Какой-то юнец с початой бутылкой вольготно развалился в милой маленькой беседке. Его добрые соловые глаза умиленно щурились на высокородную альвийку с комнатным лисенком на поводке, замысловатая прическа которой как раз проплывала перед окном повозки. И если дама словно и не заметила нахала, то ее зверек разразился таким писклявым и заливистым лаем, что я, не думая о вежливости, с шумом опустил тяжелый кожаный полог. Солнечный день солнечным днем, но я вдруг страшно соскучился по дождливой тишине.

Все звуки мира сжались до глухого стука колес и легкого поскрипывания колымаги. Я закрыл глаза и откинулся на сиденье, усилием воли прогнав мысли о предстоящем разговоре. Хватит. Решу на месте. Успокоенный этой простой по своей сути мыслью, я как-то незаметно задремал.

Нарастающий шум за окном деликатно проник в дремоту и уничтожил ее изнутри. Моргнув, я потянулся к противоположной стене, осторожно приоткрыл полог и снова зажмурился – от бежавшего за окном узора зарябило в глазах. Две слезинки спустя веки согласились открыться, и затейливое переплетение железных кружев превратилось в университетский забор – мы были почти на месте.

Я похлопал по карманам. Блокнот был с собой, кошелек тоже. А вот бесполезный кинжал остался дома, так что если Молтбафф полезет в драку... Хотя с чего бы ему? И к тому же, зачем мне нож в драке с простым преподавателем?

Извозчик получил свою плату и уехал прочь, а я как следует потянулся, расправил затекшие плечи и вдоволь похрустел костями, от чего прохожую старушку аж передернуло. Огляделся.

С закрытием гордских ворот иссяк поток приезжающих и уезжающих одушевленных, и проспект Спасения опустел. Редкие прохожие с закрытыми зонтами наизготовку поглядывали на безоблачное небо и недоверчиво качали головами. На другой стороне, прячась за угол, двое студентов-прогульщиков спешно курили одну на двоих сигарету, жадно затягиваясь и судорожно пихая чинарик в руки товарища.

Я натянул шляпу поглубже и направился к переплетению трех невообразимо искривленных арок. По крайней мере, на первый взгляд казалось, что их именно три. Проходя под невозможным образом изогнувшимися сводами, я на мгновение ощутил себя так, будто заблудился на крохотном пятачке неведомого пространства. Направление вдруг перестало иметь значение, а чувство времени резко притупилось. Но еще один шаг – и ощущение прошло. Университет стоял передо мной во всей красе.

Несмотря на то, что главный корпус был широк, приземист и покрыт гладкими наростами аудиторий, первыми в глаза все-таки бросались четыре высоченные иглы факультетов Стихий. Четыре башни вырастали из основного здания строго по сторонам света. По правде говоря, я не помнил, какая стихия какому направлению соответствовала, но нимало по этому поводу не переживал.

Словесные узелки

Как-то тяжело написалось вступление к 33 главе. Волевым усилием я решил собрать его из двух кусков черновика, которые, вообще-то, предназначались для разных мест в тексте. Так как по сюжету больше подходил второй, а для первого не было места ранее и оно уже вряд ли найдется дальше, но при этом оба мне нравились, пришлось сплавить их воедино. Получилась атмосферная такая зарисовка, приправленная изрядной долей словоблудия. Сдается мне, во время финальной правки, когда симпатии к этому куску поутихнут, я все же смогу избавить его от ненужных завитков. А пока пусть останется для истории здесь:

В ту ночь луна решила отдохнуть и завернулась в толстое одеяло, сотканное ветром из густых грозовых туч. Закрыв единственный глаз, она сладко спала, оставив город мертвенно-синим взорам уличных фонарей. Мерный шорох и перестук тысяч водяных капель оттеснили прочь, задушили остальные звуки, завладев городом до самого утра. Впервые за долгое время Морская столица спокойно спала, и даже молнии далекой грозы не решались ее будить, сверкали робко и наспех, а гром рокотал тихим беззлобным ворчанием большого пса, прикорнувшего там, в укрытом чернильной пеленой океане.

Спал особняк Хидейка. Нервно, чутко – где-то тихонько суетились припозднившиеся слуги, где-то чертил и кроил снявший с меня не меньше сотни мерок портной, тискал краснеющую кухарку усталый повар, – но дрема душно и плотно наваливалась на дом, смежала веки, тянула вниз подбородки. И скоро все стихло, лишь змеились по саду бесшумные тени сторожевых лис.

Спал и я. Оставив в медном корыте грязь, пот и следы засохшей крови, бросив пришедшую в негодность одежду у порога, завернувшись в неимоверно мягкое одеяло и отпихнув раскаленную грелку – спал, да так крепко и вдохновенно, что старые знакомые, – мрачные грезы, – расползались прочь, не в силах меня потревожить.

Остался лишь дождь. Он щедро омыл Вимсберг, растворил смог и грязь, до блеска отмыл мостовые... И ушел прочь на недолгий покой, предоставив город самому себе.

...Мелкими затяжками я заполнял горло едким дымом и смотрел вдаль, бездумно скользя взглядом по застывшим волнам утреннего тумана. Крыши Морской столицы щербатой акульей челюстью уходили к побережью. Прожигая белесое марево, они, одна за другой, выплескивали из труб густой дым разгоравшихся каминов и чадивших спросонья печей. Сизое марево, с которым не всегда справлялся и проливной дождь, не глядя расправилось с нежными хлопьями рассветной дымки и привычно растеклось по улицам.

Просыпаясь, оставшийся без ночи город всеми силами противился подступавшему утру, но тщетно – легкое розовое сияние на горизонте уверенно превращалось в дневной свет. Вскоре оборону держала лишь труба сталеплавильного завода. В отчаянном порыве вернуть ночную тьму, она  изрыгнула клуб черной мглы, но его разодрали в клочья порывы налетевшего с океана ветра.

Я усердно повозил останками сигареты в деревянной пепельнице и, дрожа от холода, вернулся в комнату. Пока я спал, вделанные в стену крючья обросли вешалками, на одной из которых висел неброский, но весьма добротный с виду коричневый костюм, а на второй – отчищенные от грязи мои плащ и шляпа.

Старый добрый плащ, верно служивший мне в горе и в радости, украшала крупная, хотя и удачно подобранная заплата. Я горестно поцокал языком, оценив трагедию – вещь была безнадежно испорчена, но о покупке нового в ближайшее время думать не приходилось. Когда по звонку прибежал слуга, я уже был полностью готов и нетерпеливо вертел в руках шляпу.

...После дискуссии в "Типичном писателе", осваиваю программу "Evernote". Отличная штука, должен сказать, вот только немного достает обилие дополнительных надстроек -- уж если они бесплатные, можно было бы включить их в общий пакет, а по ходу установки предлагать, что поставить. А то выскакивают (пусть и в подходящий момент) какие-то баннерообразные объявления, все время хочется их выбросить, как спам. А программка знатная -- эдакий блокнот для заметок, которые синхронизируются на всех устройствах, где установлен клиент (у меня это теперь компьютер, ноутбук и мобильник). Причем заметки можно делать не только текстовые, но прилагать к ним фото и аудио (вспоминаю, как записывал отдельные идеи на диктофон), делать снимки экрана и сохранять целые сайты (для этого в Chrome, к примеру, можно установить отдельное расширение). В общем, штука явно удобная, будем продолжать знакомство. Загрузил туда сегодня статью про внутреннее убранство викторианского дома, завтра почитаю в маршрутке.

Карл у Ларры...

Тридцать вторая глава, по окончании которой в файле романа стало ровно 170 страниц, закончена. Не помню, говорил ли я, что первая из рукописных тетрадей самая сложная, но так оно и есть - в отличие от остальных трех, где это скорее исключение, здесь все сцены написаны схематично и тезисно, в виде диалогов или цепочек ключевых моментов, которые нужно раскрывать. Почерк у меня размашистый, черкаю я часто и иногда целыми страницами... И все же после раскрытия диалог, в финале которого появляется Ларра (эту сцену я приводил сразу после написания, и она практически не изменилась), разползся аж на девять вордовских страниц. Учитывая, что главы у меня довольно коротки, эту можно с полным правом считать чуть ли не длиннейшей. И написать ее оказалось довольно затруднительно - к счастью, не из-за перебоев с вдохновением (когда под рукой шпаргалка в виде тезисов, трудно не перенести собственный разум на место действия), а попросту из-за нехватки свободного времени -- продолжаю трудиться на работе за двоих, и некогда не то что съездить на дачу (хотя там все также работается над текстом лучше всего), но даже сесть с ноутбуком дома. Тридцать третья глава -- самая сложная. В ней Брокк должен пойти в ВМУ (Вимсбергский магический университет) на поиски профессора-извращенца. На самом деле, эта сцена мне вообще не нравится, и я даже хотел ее в свое время убрать, но, к сожалению, с ней бы из логики сюжета выпал бы здоровенный болт, на котором держится весьма увесистый кусок повествования. Кстати, чем ближе я подходил в тетрадках к финалу романа, тем больше хвостов приходилось подтягивать в его начале и середине. Это и впрямь было подобно скульптуре -- когда ты гранишь кусок мрамора, и чем дальше, тем лучше видишь форму готовой статуи.
Что же касается главы 33, так из-за того, что писать эту историю в истории не хотелось, глава записана вообще исключительно пометками, которым место разве что на полях. И я со страхом думаю, как буду их раскрывать. Но сделать это, конечно же, надо как можно скорее и усерднее.
Но пока что я радуюсь окончанию тридцать второй, и на этих радостях привожу ее начало:

Редкий зверь: Tempus liberalis

камешки оказались куда антуражнее кубиков,
к тому же давали больший простор
при расстановке  действующих лиц

Ну что ж, полоса заказов истончилась и практически закончилась, и я, мучимый жаждой творчества, смог-таки, наконец, сесть за перенос текста из тетрадей в компьютер. Да-да, написание ужасающей и величественной последней сцены закончилось вскоре после отпуска -- в Абхазии я набрал разноцветных, обкатанных морем камешков, которые заменили более точные, но менее антуражные кости. Но в то же время, окунувшись в бездонный омут работы, я в бессильной злобе смотрел, как тают в глубинах памяти отрывки и эмоции, не в силах преодолеть путы времени и вынести творческие плоды на бумагу или на экран. И вот финал -- и новое рождение. 

Сразу после постановки последней точки
в последней сцене романа

Я хотел взяться за набор еще вчера, но так как по пятницам сдается первая половина верстки, а я продолжаю замещать еще и дизайнера, ни времени, ни сил не осталось, и все перенеслось на сегодня. Но более интересен другой момент. Еще в Тамбове, навещая маму, я попробовал взяться за набор, но там мне помешало два фактора - во-первых, непрерывно бубнящий в микрофон братец, который как раз в тот вечер пошел в рейд в WoW, а во-вторых - и это "во-вторых" вытекает из "во-первых" -- то, что в первой рукописной тетрадке тексты написаны не целиком, а тезисно. Например, разговор с больным Хидейком, с которого она начинается, целиком и полностью состоит из сухих и сжатых диалогов, которые я намеревался расширить и дополнить в процессе написания (естественно, сегодня я так и сделал, но не в тот день, когда советы и приказы доблестным оркам, тауренам и нежити так и лезли в мой мозг непрошенными гостями). И никакого вступления к этому диалогу не было, а написать его, естественно, было просто необходимо. В результате работа над романом вновь отодвинулась. Но не далее, как позавчера, сидя в ванной, я вдруг придумал... нет, даже, скорее, увидел, как же Брокк, договорившись с Карлом о дальнейших действиях, пришел к клиенту домой. Ну в самом деле, едва не погибший аристократ, лишившись семейного доктора -- да разве же останется он один, без присмотра? Ни в коем случае! Слуги в доме, которые хозяина уважают, непременно возьмут дело в свои надежные, бескомпромиссные руки. И слово за слово...

Вступление к диалогу родилось мгновенно, без шуток. Я понял, что до утра оно не доживет - рабочий день был довольно напряженным, и очень хотелось спать. Именно поэтому я, едва выскочив из ванной, тут же схватился за тетрадку и, забыв о полной чашке чая, яростно перелил вдохновение на бумагу. 

Сегодня, когда я набирал этот текст, он во многом определил и характер дальнейшего диалога, раскрыть который получилось без особых проблем. Пожалуй, я приведу рожденный в ванной фрагмент полностью.

– Вы, мастер, как хотите, а только я вас все равно к господину Хидейку не пущу!

– Нет, это совершенно невозможно. Ну что ты заладил, не пущу, да не пущу?! Я на твоего господина, между прочим, тоже работаю, и если ты...

– Вы работаете, а мы служим! И уж чего-чего, а дело свое знаем! Не пущу и все. Как доктор-покойник сказал? Не беспокоить. А у вас на лбу написано – сейчас, мол, войду, и господина тревожить буду.

– Вот же ты бестолочь...

Перепалка длилась уже добрый сегмент. Пожилой слуга в алой ливрее готов был насмерть стоять за господский покой. Едва подтвердив, что Хидейк почти что сразу после моего ухода пришел в себя и уже второй день самостоятельно ест, старик перешел в решительную контратаку. Напор был столь силен, что мне оставалось только уйти или, заткнув рот совести, наплевать на почтение к сединам и применить силу. К моему глубочайшему расстройству, лакей был эггром, пусть и не из крупных.

– Арбас, ты чего шумишь? – Дверь за спиной старика вяло мотнулась на петлях. В проеме бледной тенью колыхался хозяин дома – тускло-салатовый с лица, с сизыми кляксами вокруг глаз. Впрочем, ноги Хидейка уверенно стояли на земле, по крайней мере, ниже щиколоток.

– Вы, господин, как хотите, – в запале завел было старик привычное, – а только...

– Что-о-о? – прошипел Хидейк, и перепуганный лакей моментально  осекся, – а ну-ка, пшел вон!

Эггра как ветром сдуло.

– Входите, мастер Брокк, – утомленно, но дружелюбно улыбнулся альв и тяжело заковылял первым.

Перешагнув порог, он тягучим, полуобморочным движением рухнул на диван бесформенным комом, почти что слившись с грудой скомканных несвежих одеял.

Я невольно поморщился– комнату, похоже, за эти дни едва проветривали. Вряд ли прислуга часто оставляла без внимания хозяйский ночной горшок, но при законопаченных наглухо окнах в воздухе повисало каждое мгновение их нерасторопности.

– Душновато у вас тут, – осторожно заметил я, стараясь дышать ртом.

– Не то слово, – угрюмо буркнул Хидейк, – но доктор сказал...

– Доктор, знаете ли, умер. Стоило ли принимать его последний совет, как завещание? Знаете, моя домовладелица как-то заявила, будто нет лучшего лекарства для больного, как воздух, даже если ты в Рыбацком квартале. Но вам-то до порта ой как далеко.

– И впрямь, – слабо ухмыльнулся альв, – пожалуй, житейская мудрость мне сейчас пригодится... Да и знаете, что? – внезапно воодушевился он, – вы совершенно правы. Уж лучше дышать Вимсбергом, чем собственным дерьмом. Брокк, а не будете ли вы так любезны...

– С удовольствием, – не покривив душой, я подошел к окну, с усилием отодвинул портьеру и радостно распахнул тяжелую оконную створку. Запахи сырости и надвигающейся ночи хлынули в комнату, быстро растворив духоту.

– Да, – довольно прохрипел с дивана Хидейк. Ввалившиеся глаза на заострившемся, как у покойника, лице блаженно жмурились.

...И пылкает огнем!

Этот фрагмент нельзя было делать пафосным. Прежде всего потому, что Брокк здесь страшно усталый и недавно побитый. Ему, в принципе, хочется злиться, но тупо не хватает сил. Но при этом момент должен быть напряженным. Поэтому я и тогда, давно, его переделывал, и сейчас, когда перечитал, переделал еще раз. По идее, паладинского гнева там осталось ровно столько, сколько должно быть. Главное, что не больше. 

...– Так вот, мелюзга, – продолжил я, не обращая внимания на попытки карлика вмешаться в ситуацию, – есть предложение, которое устроит нас обоих. Ты навоевалась, или хочешь… – я оборвал речь на полуслове и обернулся – в комнате что-то было не так. Помещение заполонил очень низкий и тихий, гул, раскрасивший мое тело дорожкой мурашек.

– Что это?.. – начал, было, я, но ответа не было. Девчонка рухнула в кресло и каменно, неестественно застыла. Гудение перешло в полный страдания стон. Медленно, судорожными рывками, голова полукровки поднялась. Один взгляд – и я с проклятием отшатнулся – ее глаза горели. Буквально! Под широко распахнутыми веками бились языки пламени, стекали по ресницам, превращая лицо в одновременно ужасающую и прекрасную маску. Пламя разгоралось прямо под кожей, шевелило ее, рвалось наружу… Альвини широко раскрыла рот, словно пытаясь закричать, и с багрово-огненного языка сорвались ослепительно белые сгустки пламени. Скованный ужасом, я чувствовал, что не могу двигаться…

… Тронутый всем телом врезался в меня, опрокидывая на пол. Девчонка взорвалась: пламя брызнуло из нее, вспучилось яростным облаком и также стремительно опало, подпалив несколько книг и газет, да разметав по полу мусор. До нас стихия не дотянулась.

Еще одна деталь простейшей головоломки встала на свое место – девчонка оказалась Измененной. Вот только от обычных уродов ее отделяла огромная пропасть. Дела были очень и очень плохи.

– Лемора! – Карл, пошатываясь, вскочил на ноги и кинулся к обмякшей в обуглившемся кресле девчонке.

Ага. Стало быть, Лемора.

Пока он пощечинами возвращал отродье Хаоса в реальность, я затушил полой плаща разгоревшуюся бумагу, прикурил от тлеющей обложки некоего объемистого тома, подошел к окну и вгляделся в затянутое тучами утреннее небо. Комья пропитанной грязью небесной ваты мелким дождем словно доказывали, что на время года и суток им глубоко плевать. Но и это воплощенное уныние радовало – если я мог его видеть, значит, смерть и впрямь обошла меня стороной.

Вот же шутка судьбы – наткнуться на хаотического мага, да еще и такого взрослого. Сколько бы ни было лет этой Леморе, и как молода бы она ни была для своего народа, факт остается фактом – Магическая полиция успешно прошляпила и уже лет двадцать не может найти одно из опаснейших порождений Хаоса. Существо, не способное контролировать связанную с ним стихию, у которого магия привязана не к разуму, а к эмоциям… Вообще, мне следовало немедленно искать своего расторопного инспектора и, не раздумывая, сдавать девчонку с рук на руки.

Я быстро обернулся и встретился с устремленными на меня двумя парами глаз. А ведь доложи я магполам про Лемору, Карл тоже попадет под раздачу – за укрывательство. И Астан… И все, кто ее знал. Девчонка – живой топор, висящий над шеей каждого, кому посчастливится узнать ее тайну. Я снова уставился в окно.

– Ты понимаешь, что ты такое? – спросил я.

– Я не знаю… – голос ее снова изменился. Из него напрочь исчезли интонации. Но одновременно с ними ушла и подростковая задиристость. Остался лишь бесполый и бесплотный голос хаотического мага. Я старался думать об этом... существе только так. Было проще.

– Достойный ответ. А что я сейчас должен сделать – знаешь?

– Представляю… Но учти – меня ведь не догонят.

– Наверняка. Даже такая выжатая, в забеге ты меня сделаешь. Вот только при этом крепко подставишь всех, кто тебя знает.

– Тогда я убью тебя.

– Не смеши. С ножом ты обращаешься хорошо, но не лучше меня. А я тебя сейчас одним щелчком убью. Или хочешь еще раз поколдовать?

– Детектив, ты что же, гад?.. – слабым голосом начал карлик.

Сейчас он скажет что-нибудь ненужное.

– Помолчите, мастер Райнхольм, – я постарался сохранять ту же ровную интонацию, – мой долг – выдать Магической полиции опасное для общества и мирового равновесия существо.

– Да засунь…

– Послушай, Карл, – чуть повышу голос, – вдруг лучше дойдет, – слушай и вникай. То, что ты считаешь милой девочкой, такой же Тронутой, как ты, на самом деле представляет собой нечто иное. У нее на мозге шишка. И пока эта шишка на своем месте, ты сидишь прямо под скалой, которая в любой момент может рухнуть тебе на голову. Видел, что сейчас произошло? Ты это покрываешь? Зачем? Или будешь врать, что не знал о приказе докладывать о них при первой же возможности?

– Да ты издеваешься?..

– Я? Нет. Ее же не уничтожат, не запрут…

– Просто сделают идиоткой! Овощем! – О, глядите-ка, кто заговорил.

– А ты заткнись, пока старшие разговаривают.

Вот так. Примолкла, глаза – по золотой монете. Пусть переваривает некоторое время, заодно помолчит. Я вперил грозный взгляд в испуганную парочку Тронутых.

– Карл, ответь, зачем ты ее защищаешь? Не понимаю.

– Да и не поймешь ты, детектив, – Тронутый смотрел мне в глаза, довольно-таки успешно сохраняя на лице спокойствие, но во взоре бешеной лисой металась паника, – о доверии-то, небось, только в книжках читал.

– Он меня спас, Брокк. Нашел на улице, и не дал помереть с голоду. И пристроил потом.

– В банду беспризорников? Все лучше и лучше.

– А куда ей еще было идти? Да отдай я ее в хороший дом, тут же вызнали бы секрет, да сдали синим – за вознаграждение.

– И были бы правы. Она… Ладно. Ты прав. Я все равно вряд ли пойму. Пускай время покажет.

– Что? – кажется, они спросили одновременно.

– Время, говорю, покажет. Сейчас вы оба мне нужны. И ты, – я ткнул пальцем в сторону карлика, – и ты. Похищение Астана, если, конечно, это и впрямь было похищение, вполне вероятно касается и моего дела – не зря же твой блондин объявился сразу после моего ухода. Да и заказ отменять не с руки. А пока мы будем делать дело, я, милостью Творца и Его Порядка, попробую понять, как можно привязаться к такому опасному существу как ты, Лемора. Советую мне понравиться. Очень советую. Ну, или попробуй еще разок меня убить.

Демонстративно глядя в окно, я честно выждал целый сегмент. Молчание.

– Превосходно. И еще кое-что. У меня есть кое-какие дела с Магполом. Если вдруг случится такое, что мне придется пообщаться с кем-то из синих, твоего духа чтобы и рядом не было. Но по первому оклику ты должна вернуться. Не теряйся. Мы нужны друг другу.

Настал момент истины. Сейчас меня или убьют, или они заглотят наживку и пойдут на мировую. Конечно же, я блефовал. Со сломанным кинжалом, невыспавшийся и усталый, я мало что мог сделать против полукровки, даже не будь с ней крепкого карлика. А вдвоем бы они... Ох, не хотелось мне этой войны. Я был готов отпустить Тронутого и даже девчонку – ну какой она, в сущности, монстр, угроза обществу? Чем дальше душа отходила от встряски, тем яснее становилось – если даже в страшном гневе и отчаянии девчонка выдала такую жалкую вспышку, от такого чудовища Мироздание вряд ли сильно пострадает. Измененные, конечно, вызывают у меня дрожь отвращения от пяток до кончиков волос, но я не фанатик-муэллист, чтобы с пеной у рта требовать очищения мира от «скверны воплощенной» не собираюсь. Пусть живут.

– Собирайтесь. Скоро на улицах будет много народу, хорошо бы до того осмотреть развалины. Еще бы немного поспать, вот только в сказки мы не верим, правда? А пока хозяин дома собирает потребный ему инвентарь, ты, Лемора, расскажи подробнее о нашем седовласом объекте.